Апология радости (О книге стихов Никиты Юсуфи «Последний день Итаки»)

Расшарить:

I

Пока мы открывали глаза, любимая, сменялись времена года, а у младенцев седели ресницы. Мужчины отпускали бороды до колен и забывали имена своих детей. Пока мы смотрели друг на друга, любимая, умирали созвездия и оттаивали первобытные ящерицы, замурованные в слюде. Пока ты одергивала полог, любимая, начинались и заканчивались войны, менялись очертания материков. Так мы встретили последний день, любимая, и я у ног твоих.

Радостным и спокойным встречаем мы Одиссея в «Последнем дне Итаки». Двадцать четыре стихотворения Никиты Юсуфи – двадцать четыре главы самого долгого дня на земле. Книга написана так, что невозможно понять, когда происходят события: вот Одиссей из окна своей спальни наблюдает за движением сверхзвуковых самолетов, вот он говорит о падении Рима и о Второй мировой, как о событиях, происходивших одновременно. Становится ясно, что Одиссей, наконец добравшийся до Итаки в самый последний раз, в своем странствии прожил жизнь, равную по длине мировой истории.

II

Эсхатологические мотивы книги звучат уже в самом названии. «Последний день Итаки» ассоциируется прежде всего со смертью Помпей, в одночасье погибших под лавой. Но, в то же время, это последний день Итаки, солнечного царства, вечно недоступного, но желанного родного дома, где тебя ждет любимая, повзрослевший сын, верный пёс. И уже с первых строк книги открывается весь ее драматический пафос: Одиссей, несколько тысяч лет шедший домой, обретает дом под звуки последних ангельских труб. И что ему остается?..

Радоваться, — говорит Никита Юсуфи. Заставивший Одиссея скитаться по миру тысячелетиями, поэт ставит мифического царя в один ряд с Агасфером, вечным скитальцем, ожидающим конца света, как избавления, жаждущим смерти больше любых благ. Одиссей не ждал и не хотел смерти, он хотел только дома, но во время странствий по миру ему открылось что-то такое, что дает ему право сказать, что его путь – это путь радости, и конец этого пути – это радость еще большая.

Об этой радости – свидетельство Одиссея. «Последний день Итаки» – его монолог, обращенный к любимой женщине, с которой он встречает утро конца света. Он пережил и вместил в себя всю боль мира, все его войны и катаклизмы, все несправедливости и смерти. Но все же он дожил до того, что, хотя и большой ценой, ему открылся истинный смысл любви, и это значит, что единственная цель его странствия наполняет его последний день на земле таким смыслом, который не смогли бы вместить и тысячи жизней, лишенные этой цели. Весь мир для Одиссея – преображен, всё хранит следы чудес, все для него бессмертно, все – радостно.

Он говорит о камнях, бабочках, святых, музах, богах, греческих героях, которые, несомненно, существовали вместе с ним, наравне с ветхозаветными чудовищами и евангельскими чудесами. Он видит мир из своего над-мира, во всей его цельности и

полноте. Как на доске иконы совмещаются события, происходившие в разное время и в разных местах, так и для Одиссея, в чьей руке – ладонь любимой, все происходит одновременно. Всё некогда сущее отпечаталось на сетчатке его глаза, слилось воедино, и оттого для него нет разделения между событиями. Ему чужда любая дробность, потому что для него больше не существует времени:

 

…Говорит Царю Небесному: посмотри, Отец,

это мой след в предвечных известняковых породах,

это моя печаль на лицах архангелов,

желейные выстрелы под стенами Даухау – тоже мои…

<…> Но воздух застыл, как мальчик при звуке труб,

и люди по тонкому льду реки идут и идут,

так осторожно, будто они – смертны.

III

Эта вневременность, полное отстранение от объективного бытия, от принадлежности даже конкретной исторической эпохе, решает любые вопросы и недоумения, которые могут возникнуть во время нашего со-путешествия с Одиссеем.

Поэтический язык, текст Юсуфи, иногда слишком плотен и детализирован, буквально спаян из частностей, из разнородных элементов, оттого, что этим языком говорит Одиссей, имеющий обострённое зрение, потому что он видит вещи и события такими, какими они существуют от начала времен, в вечности.

…Какой нескончаемый долгий какой бесконечный день

что чаинки пустили корни подняли стволы

проросли

раскинули ветви из забытых стеклянных стаканов

и –

слышишь – почки уже набухли, уже трещат…

Излишне широкая перечислительность, номинативность, овеществленность – от того, что в мире Одиссея всё переходит во всё, одно вытекает из другого, не отделяясь друг от друга и не дробя цельности мира.

Сам Одиссей говорит о своем ином видении мира:

На сетчатке выцветший мир, и сам глаз – поблекшая синева,

из которой не выскрести отпечаток библейского пейзажа…

Стихотворения «Последнего дня» написаны в самой разной форме: от классических катренов с точной перекрёстной рифмой до белого стиха и одиночных двустиший. И по жанру — от традиционного в древности послания к Музе, которым открывается книга, до почти беспредметного постконцептуального стиха. Потому что эти стихи произносит Одиссей: уже над временем, вне любых формальных рамок.

IV

Отметинами на пути последнего дня Одиссея (и структурообразующим элементом книги) становится суточный круг. Вместо названий стихотворений стоит час дня, когда это стихотворение произнесено: «Час первый», «Час второй» и так далее, до самого конца. Так, простые ежедневные действия (утренний кофе, полуденная прогулка по берегу моря, игра с соседскими детьми) приобретают новое измерение: каждый час Одиссей рассказывает историю или переживание из своего тысячелетнего пути домой. И в то же время, каждое это действие становится уникальным, ведь это – последний день, и больше ничего не повторится.

Таким образом, последний путь Одиссея (путь последнего дня) становится одновременно и цикличным, и линейным. Линейным потому, что все его существо и весь мир вокруг него предчувствуют итог и готовы к нему. Цикличным – потому что эти двадцать четыре часа все еще вписаны в круг, все еще повторяют те миллионы дней, которые предшествовали этому дню, все еще являются частью жизни, и хотя понятие времени уже почти стерто, Одиссей – еще живой и все-таки должен этот путь пройти. И радостное свидетельство о чудесах мира из уст тысячелетнего героя из его вневременья, уже почти из другого измерения, должно быть запечатлено для нас, для тех, кто еще надеется на долгую и счастливую жизнь:

…Я проповедовал бабочкам, музам, камням и морскому дну,

Я видел небо снаружи и горы из их нутра

И сами слезы порой оплакивали меня.

<…> Но смерти нет, об этом молчит и бабочка, и гора,

нет никакой смерти, об этом молчит завернутая в леса земля,

если смерти нет, то о чем молчишь, любимая, радость моя, ты,

которая дольше смерти меня ждала?..

V.

Пока ты подносила ладонь к лицу, чтобы поправить волосы, любимая, был прощен Агасфер, и последний ангел поднес к губам серебряную трубу. Мир подошел к концу, любимая, и последнее, что осталось от мира – моя Итака, готовая подарить нам еще один день. Последний день на земле, который мы проживем вместе.

Любимая.

Алиса Саитбаталова


Расшарить:

Добавить комментарий